Я держу, грею Тошину руку и думаю, что Тоша могла влюбиться в кого-нибудь другого. Даже могла влюбиться не в гитариста. Могло сложиться ужасно: Тоша училась бы по классу баяна, и её педагогом был бы, например, баянист-виртуоз Андрей Петрович Сап, отрицающий гитару и презирающий гитаристов. Тогда Тоша научилась бы у Сапа презирать гитаристов. Она презирала бы и меня.
Тоша встаёт со стула, ей нужно идти, а может быть, нам нужно идти. Я запираю класс. На улице Тоша подаёт мне руку, я несмело её принимаю. Рука слабая, лёгкая, я набираюсь уверенности и шагаю с Тошей гордо, как полагается гитаристу.
Мы идём по городу. Осень, кончается сентябрь. На берёзах трепещут жёлтыми флажками листья. Чернеют крыши кирпичных пятиэтажек. От частых дождей белые кирпичи обрели стальной оттенок. Воздух сырой, седой, кажется, что небо село на город. Бетонная громада кинотеатра «Юбилейный» отсырела, выглядит рыхлой, ненадежной, билеты в кино покупать не хочется. На остановках курят озябшие люди. Прохожие огибают лужи. На тёмной воде белеет рябь, и, если встать у большой продолговатой лужи, то можно вообразить, что стоишь на острове или плывёшь по реке на лодке. Я скуп на слова, но про реку и лодку Тоше рассказываю. Она смеётся. Для неё я фантазёр, ребёнок из детской книжки писателя Носова. С восхищением я гляжу на неё: восемнадцать ли ей? Мне радостно. Морось в свежем воздухе, стремительно плывущие в небе тучи, отсыревший кинотеатр, жёлтые в крапинку листья, потемневшие тополя, красные стволы облетелых яблонь, чёрные крыши домов, отливающие чернотой окна, жёлтое пальто Тоши, чёрные её полусапожки, жёлтая ворсистая кепка с длинным козырьком, девичьи покрасневшие щёки, белые холодные пальцы, которые я могу греть, — это радостная картина, это живопись.