Пока Георг скручивал папироску и рассказывал про эти пять бесконечных недель, весла без дела лежали на дне лодки. Казалось, он говорит, лишь бы нарушить эту невероятную тишину. Юн прислушался, проверяя, неужели на самом деле так оглушительно тихо? Но нет — как обычно, неясно шумело вдалеке море. Глухо шуршал ветер в ветвях берез. Ручеек, падавший на уступ в горах и рассыпавшийся в белое марево над расселиной, тоже звенел. Тихо, едва слышно.

Тень ястреба легла на зеркало воды. Юн показал на нее пальцем. Георг смолк на полуслове, и оба они, задрав головы, проводили взглядом птицу, похожую на парус, скользящий по облакам.

— Вот так-то,— сказал Юн и улыбнулся. Может, даже и водолаз понял, что он имел в виду, потому что тоже улыбнулся.

— Я однажды забрался туда, на самый верх,— отважился Юн продолжить беседу.— Высота тысяча тринадцать метров. Оттуда видно все — и южнее, и севернее, далеко-далеко… если погода ясная.

Он взялся вспоминать то забытое приключение и врал красиво. Мир оттуда, сверху, кажется более зримым, он оголяется. И только боишься спутать с островами облака на самом краю горизонта.

— Но ты ведь знаешь, что там?

Ну конечно, это же все его. Все здешние острова, горы, тут каждая травинка, как волосинка на собственном теле.

— Там однажды двое погибли,— продолжал Юн,— парень и девушка. Пошли искать пропавшую овцу, отбились от всех и не нашли дорогу вниз, замело. Снежная буря бушевала несколько дней…

— Опять,— пробурчал водолаз,— снежная буря, ужасная погода. И очередная порция трагических историй. Чем-чем, а этим вас жизнь не обделила.

Юн понял намек и затих.

— На конец трубы он поставит заглушку,— сказал Георг.— В ней есть вентиль. К нему Пол присоединяет воздушный кабель. Он старается не шевелиться, чтобы видеть, что делает. Понимаешь?