«Влюбляться» — нехорошее слово. Оно означает болезнь, приключившуюся с Элизабет и докучающую островитянам, как только стемнеет. Это эрозия, медленное разрушение. К ним с Лизой это не относится.

Он сложил вырезки в конверт и сунул его на место в архивный шкаф.

— Ты хочешь попробовать разыскать ее?

Нет, Юн об этом не думал. Он не за тем пришел. Сейчас он хотел одного — уйти: газетный архив так же мало грозил ему опасностью, как и работа водолазов.

— Я могу помочь тебе выйти на ее след. Вдруг что-нибудь получится?

— Что?

— Story. Если ты не против, конечно. Мы не касаемся частной жизни людей без их согласия.

Юн не посмел сказать, чтоб она не совала сюда свой нос.

— Отчего же,— только и буркнул он.

Марит снова взяла его за руку, и они вышли из архива.

— Значит, семье не нравилось, что она решила стать балериной?

— Никому это не нравилось.

— Танцевать-то она умела?

Юн задумался. Да, Лиза танцевала лучше всех, но, возможно, недостаточно хорошо, чтобы стать балериной. Отсюда, наверно, и пошли ее проблемы, когда она сбежала в Копенгаген в первый раз. Юну показалось, что она вернулась оттуда с тем, чем мучается сейчас он сам,— с мраком в душе. Во всяком случае, тогда он впервые заметил, что она изменилась.

В ожидании обратного рейса он слонялся по вымершим улицам, обходя стороной кафе и приемные, и мечтал, что за штормом все забудут о его бессмысленном походе в редакцию. Разве в архиве могло найтись что-нибудь интересное? Хотя как знать — про тот раз он сам ничего не помнил, он ведь болел.

Возле гостиницы он заметил знакомую спину: Ханс вышел из вестибюля и скрылся за портовыми складами. Юн припустил следом и нагнал его у причала, где учитель читал газету, прячась под стеной.

— Рейсовый не ходит,— сказал он, увидев Юна, и выругался.— Ты собирался домой?