Для женщины одежда — все и ничего. На самом деле лишь для нас она очень много значит, потому что мы не умеем, как они, четко отделять внешнее от внутреннего. Мы более монолитны, а у этих свистушек множество всяких граней и разных оттеночков. И тряпки для милых дам — просто удачная вывеска, хорошая реклама, тогда как для нас это — броня, скафандр, укрытие… Женщины меняются сто раз на дню, абсолютно не меняясь. Живут напоказ, на всеобщее обозрение. И ничего личного не демонстрируют. Бери с них пример. Если, конечно, получится. Я всегда так и делал. Ты понял что-нибудь?

— Продолжай… — пробормотал Малахов непослушными губами.

— Я, собственно, все сказал, — отозвался Глеб. — Ты любишь ни от кого не зависеть по примеру большинства мужчин. Ну и не морочь себе голову! Прими ситуацию как должную. И живи себе дальше спокойно. Это просто, как апельсин… Олеся — моя любимая дочь, но я всегда искренне жалел ее мужа. Бедняга! А теперь мне очень жалко тебя, хотя почему-то кажется, что ты должен выпутаться из своего непростого узелочка.

Но выпутаться никак не удавалось. Правда, их связь с Олесей ничем не нарушалась и не омрачалась: по странному стечению обстоятельств ничего случайного и плохого с Олесей и вокруг нее не происходило, а в конфликты она, в силу своей натуры, вступать не любила.

Только в сентябре в школе появился пятнадцатилетний Карен Джангиров. И уже через месяц, совершенно неожиданно, Олеся в первый раз вбежала в кабинет Эммы в слезах, швырнула сумку на пол и крикнула, почти падая на стул:

— Это невозможно, Эмма! Понимаешь, это просто невозможно!..

2

Вечером Олеся обняла безразличную к ее ласкам дочь.

— Я вспоминала сегодня твою песню. Ты не скачи быстро, как поешь дома. Зачем тебе это? Не торопись никогда, Полька…

— Ладно, — равнодушно отозвалась та, потихоньку освобождаясь от материнских рук. — Я не буду торопиться. Я спою тебе другую песню, хочешь?