– Я с сегодняшнего дня в отпуске... Не поеду в лагерь. Заберусь куда-нибудь в глушь, поставлю палатку. Побуду один, подумаю о житье-бытье.

– Я всегда мечтал церковь расписать. Вот и случай подвернулся. В Раменках какие-то шабашники церковь ремонтируют. Ко мне уже два раза приезжали. Я согласился. И священник благословил.

– Мешок для денег сшил?

– Дурак ты. В той церкви одна стена совсем пустая, целая стена. Вот и узнают, что есть я. Правда, рискованно. Узнают – прощай диплом.

– Постарайся. Когда-нибудь появится у тебя наследник, повезёшь в ту церковь крестить.

– Крестить, говорят, нельзя.

– Ну, раз говорят, не будешь.

– Я ведь к тебе от Ленки.

– Как она там?

– Плачет.

– Это Ленка-то?

– Родители категорически запретили ей со мной встречаться. Я ведь женат был. Говорят – это плохо.

– Да что ты заладил «говорят, говорят». Она плачет, а ты-то что?

– Я? Ищу три выхода, – грустно ответил Димка.

Ушёл он во втором часу ночи.

РАЗГОВОР, КОТОРОГО Я НЕ СЛЫШАЛ

– Не реви. И твой звонок прозвенит...

– Через год, а ты завтра на волю, счастливая.

– Ха, счастливая! Как бы не так. Мне кажется, с завтрашнего дня и начнутся настоящие несчастья. В паспорте кляксу поставят – на всю жизнь. Анкету какую подкинут, а в ней графа «Имели ли судимость». А потом доказывай, какая ты хорошая. Нет. Теперь удобной дороги нам в жизни не будет – это и тебя касается, и всех девиц наших – по хорошей дороге хорошие люди идут, мы теперь будем с ними рядом шагать, да не вместе.

– Напрасно ты так. Должны же люди понять нас.

– А они и поймут, каждый на свой аршин. Душевно поинтересуются, как и что. Но наши истории – как похабные открытки: и посмотреть хочется, и прячешь подальше. Отец написал мне: «Когда вернёшься, сто рублей дам, и езжай, дочка, на все четыре стороны, рождайся заново. Станешь человеком, знай – мать и я простим тебе наши седые волосы. Опять в болото залезешь – помогу утонуть».