— Какая утрата, какая утрата! — повторял Трифонопулос. — Скажу вам истинную правду, я до сих пор никак не приду в себя.

Филипп придержал его за локоть.

— Дорогой друг, в ваших добрых чувствах я не сомневался никогда...

Они вышли во двор.

— Но скажи, дорогой, — заговорил на «ты» Трифонопулос. — Скажи, как это случилось? Ты ведь знал его ближе — разве жаловался покойный на свое здоровье? Может, в последние годы его что-нибудь беспокоило?

— Один раз я слышал, что после пирушки в Афинах у него на сутки отказал мочевой пузырь. Ничего другого как будто не было!

— М-да... — печально отозвался Трифонопулос. — Что тут скажешь, если у меня он отказывает то и дело... — И оба собеседника тихонько рассмеялись.

Теперь они шли по улице.

— Ну а как твое здоровье, мой друг? — спросил Трифонопулос и взял Филиппа под руку. — Года два назад я слышал, что у тебя пошаливало сердце. Я тогда очень огорчился и выразил сочувствие твоей жене. Она, наверное, передала...

— Как же, как же, — откликнулся Филипп весьма охотно, как если бы у него просили в долг, а он, воплощенное великодушие, незамедлительно выкладывал деньги на стол.

— Зато теперь ты выглядишь прилично, — продолжал Трифонопулос. — Я бы сказал: хорошо, очень хорошо.

— Да, я чувствую себя неплохо...

Они подошли к дому Филиппа, немного постояли, а потом стали прохаживаться вокруг дома. Каждому хотелось обсудить что-то очень важное, но приступить к такому разговору было непросто: прежде чем есть плод, нужно очистить его от кожуры.

— А как выросла дочка покойного мэра, — сказал Трифонопулос. — Настоящая дама... Я-то помню ее вот такусенькой... Давненько ее здесь не было. Эдак можно и позабыть, что она вообще существует. Во всяком случае, имя ее я забыл начисто...

— Ее зовут Морфо, — напомнил Филипп.

— Да, да, Морфо... А где она живет, что делает?