Да, был бы он сейчас в горах, хотя бы там, куда ездил в августе прошлого года к своему клиенту — игумену богатого монастыря, укрывшегося среди сосен и орешника. Но не так, как тогда, — один, монах среди монахов. Нет, не так!

Он думал об этом с упорством, которое сопутствует очевидным выводам, когда размышлять больше не нужно, толку никакого, один вред и давно пора действовать. Веки его тяжелели и опускались, и шум вентилятора он принимал за журчание холодного родника. Тогда Анета, белокурая, голубовато-зеленая в тени деревьев, появлялась перед ним, но не одна, кто-то держал ее за руку, кто-то другой, не он, а он все старался разглядеть, кто же это, и сердце его бешено билось. «Потеряешь, потеряешь», — шептали ему и сосны, и орешник, и друг игумен с мохнатой бородой...

Так прошла вторая половина дня. Под вечер он выключил вентилятор и сел, чтобы подумать спокойно, в тишине. «Да, черт возьми, эдак я, пожалуй, состарюсь в размышлениях! И чего еще раздумывать! Пока ты тут взвешиваешь то да это, она родит кому-нибудь двойню... Э, нет, довольно, и так все яснее ясного: есть желание, воля, пора действовать... И не медли, Филипп, не медли, а то она укатит в Афины или еще хуже — мадам отошлет ее в Гавр, и останешься ты здесь со своими мыслями и вентилятором. Все, решено!»

Он встал и зашагал по комнате. «Так оно и будет. И нечего тут больше раздумывать!»

Глава вторая

Первые анонимные письма он получил года три-четыре спустя. За это время здоровье Филиппа сильно пошатнулось. Экзема, которая беспокоила его еще до женитьбы, резко обострилась. Врачи связывали ее с нарушением обмена веществ, находили какие-то отклонения в крови и в печени, но подлинных причин так и не обнаружили. К тому же Филипп перенес желтуху, потом долго мучился от зубной боли, и его друг Аргиропулос удалил у него два коренных зуба и поставил мост. Напасти — одна за другой.