Но несмотря ни на что, вопреки всему он всегда ощущал себя писателемименно аргентинским. «Словно Орфей, я столько раз оглядывался назад ирасплачивался за это, я и поныне расплачиваюсь; и все смотрю и смотреть будуна тебя: Эвридика-Аргентина…»

Снова дам слово самому Хулио Кортасару. В 1967 году в открытом письмекубинскому поэту Роберто Фернандесу Ретамару он написал о себе: «Не кажетсяли странным тот факт, что аргентинец, чьи интересы всецело были обращены вмолодости к Европе — и до такой степени, что он сжег за собой все мосты иперебрался во Францию, — там, спустя десятилетие, внезапно понял, что он —истинный латиноамериканец? Этот парадокс влечет за собой и еще болеесерьезный вопрос: не было ли это необходимо — овладеть отдаленной, но болееглобальной перспективой, открывающейся из Старого Света, чтобы потомоткрывать истинные корни латиноамериканизма, не теряя при этом из видуглобальное понимание человека и истории? Я все-таки продолжаю верить, чтоесли бы я остался в Аргентине, то пришел бы к своей писательской зрелостииным путем — может быть, более гладким и приятным для историков литературы,— но, безусловно, то была бы литература, обладающая меньшим задором,меньшим „даром провокации“ и, в конечном счете, менее близкая по духу тем изчитателей, кто берет в руки мои книги, чтобы найти там отзвуки жизненноважных проблем».

Кортасар умел видеть остро и далеко. Умел находить точные слова дляобъяснения себя и мира. Но, чтобы его слово услышал мир, он должен былоставаться наедине с самим собой. А Париж, видимо, — не самое плохое насвете место для одиночества и вдохновения.

В вышедшем посмертно сборнике Кортасара «Только сумерки» естьстихотворение «Осенние итоги»: