Дом нравился нам. Он был и просторен, и стар (а это встретишь не частотеперь, когда старые дома разбирают выгоды ради), но главное — он хранилпамять о наших предках, о дедушке с отцовской стороны, о матери, об отце и онашем детстве.

Мы с Ирене привыкли жить одни, и это было глупо, конечно, — ведь местав нашем доме хватило бы на восьмерых. Вставали мы в семь, прибирали, а часамк одиннадцати я уходил к плите, оставляя на сестру последние две-трикомнаты. Ровно в полдень мы завтракали, и больше у нас дел не было, развечто помыть тарелки. Нам нравилось думать за столом о большом тихом доме и отом, как мы сами, без помощи, хорошо его ведем. Иногда нам казалось, чтоиз-за дома мы остались одинокими. Ирене отказала без всякого повода двумженихам, а моя Мария Эстер умерла до помолвки. Мы приближались к сорока иверили, каждый про себя, что тихим, простым содружеством брата и сестрыдолжен завершиться род, поселившийся в этом доме. Когда-нибудь, думалосьнам, мы тут умрем; неприветливые родичи завладеют домом, разрушат его, чтобиспользовать камни и землю, — а может, мы сами его прикончим, пока непоздно.