Ирене отроду не побеспокоила ни одного человека. После утренней уборкиона садилась на тахту и до ночи вязала у себя в спальне. Не знаю, зачем онастолько вязала. Мне кажется, женщины вяжут, чтоб ничего не делать под этимпредлогом. Женщины — но не Ирене; она вязала все нужные вещи, что-тозимнее, носки для меня, кофты — для себя самой. Если ей что-нибудь ненравилось, она распускала только что связанный свитер, и я любил смотреть, как шерсть в корзинесохраняет часами прежнюю форму. По субботам я ходил в центр за шерстью;сестра доверяла мне, я хорошо подбирал цвета, и нам не пришлось менять никлубочка. Пользуясь этими вылазками, я заходил в библиотеку и спрашивал —всегда безуспешно, — нет ли чего нового из Франции. С 1939 года ничегостоящего к нам в Аргентину не приходило.

Но я хотел поговорить о доме, о доме и о сестре, потому что сам я ничемне интересен. Не знаю, что было бы с Ирене без вязания. Можно перечитыватькниги, но перевязать пуловер — это уже происшествие. Как-то я нашел внижнем ящике комода, где хранились зимние вещи, массу белых, зеленых,сиреневых косынок, пересыпанных нафталином и сложенных стопками, как влавке. Я так и не решился спросить, зачем их столько. В деньгах мы ненуждались, они каждый месяц приходили из деревни, и состояние наше росло.По-видимому, сестре просто нравилось вязание, и вязала она удивительно — ямог часами глядеть на ее руки, подобные серебряным ежам, на проворноемелькание спиц и шевеление клубков на полу, в корзинках. Красивое былозрелище.

Никогда не забуду расположения комнат. Столовая, зал с гобеленами,библиотека и три большие спальни были в другой части дома, и окна ихвыходили на Родригес-Пенья; туда вел коридор, отделенный от нас дубовойдверью, а тут у нас была кухня, ванная, наши комнаты и гостиная, из которойможно было попасть и к нам, и в коридор, и — через маленький тамбур — в