Мальчику на вид не больше шестнадцати, на нём лёгкий греческий льняной панцирь, - негожая защита от дакийской секиры.

- Но как же, - растерянно произносит Гермолай, кусая губы. Он бросает на меня смущённый взгляд, видит срубленный султан на моём преторианском шлеме, глубокие зазубрины на спате, которою я достаю из ножен, чужую подсыхающую кровь на панцире. Его щёки заливает румянец.

- Позволь я с тобой, с вами, - мальчик кладёт руку на рукоять кривого македонского кописа на своём боку.

- Некогда спорить, милый, - темнеет, пора кончать. Хватит и на твой век сражений. А в этой войне и так пролилось слишком много детской крови. Ступай, - приказывает Адриан, и поворачивается ко мне, показывая своему любимцу, что разговор окончен. Гермолай, держа в поводу наших лошадей, поникнув, отъезжает, расстроенный донельзя.

- Видывал я солдат и помоложе, - говорю я.

Адриан не обращает на мои слова внимания. Он задумчиво смотрит на притихших даков.

- Сделаем так, - решает он. - Я построю одну декурию в две черепахи, остальные, сомкнувшись, пойдут между. Ты, Марк, с пешими фракийцами, - слева, прикроешь вон тот отлогий участок.

- Толково, - одобряю я. - Достойный план, Публий.

- Достойный план и достойный будет подарок Наилучшему Принцепсу в его пятьдесят третий день рождения! Ты не забыл, Марк Клувий, - сегодня пятый день после сентябрьских ид?

- Пусть Боги хранят Императора и его Гения! - произношу я стандартную формулу.

- Что это? - удивляется Адриан, указывая гладиусом.

Даки начинают шевелиться, сбрасывают с себя плащи, рвут на себе рубахи, бросают в одну кучу щиты, нагрудники и шлемы.  Раздаётся заунывное пение, похожее на волчий вой, - какой-то их гимн. Неужели…

- Он решился! - с восторгом ору я. - Клянусь всеми Богами, Публий, он решился! Прикажи своим сомкнутся, да поскорее же, косматые решились!

Адриан смотрит на меня широко раскрыв глаза. Из их карих глубин поднимается понимание.