— Не отвертишься. Ты у меня не ходить, а летать научишься. Я заставлю жить бабой, не старухой, а то, ишь, прокисла, свет не видя. Сплошная дряхлота и немощь. Оттого и мужики на тебя не смотрели, что ты, как кадушка с прокисшим говном! Куда ни ткни, отовсюду единая вонь! Срамотища! У эдакой молодой бабы все отвисло, отцвело. Ты хуже старухи глядишься, будто все годы пила беспробудно. Ни в единой клетке жизни нет, сплошная дряблость. На тебя даже наши сосновские деды не позарятся, — зудела Анна.

Юльке было обидно слушать ее брань, но она терпела.

— Ладно уж, на первый случай хватит с тебя, не то шкура не выдержит, — окатила Юльку ледяной водой, та едва продохнула.

— Понравилось? Еще облить с ключа? Эта водица особая, живою зовется, потому как силу имеет особую, целебную. Она у нас за святую почитается. От ней худа никому не случалось, и ты не бойся. Эта водица силу дает, здоровье возвращает, хвори изгоняет, — вылила на Юльку еще таз холодной воды.

— Теперь продышись, обсохни и бегом в избу, — командовала Анна, и Юлька не перечила.

Она без просьб и напоминаний почистила стойла, катухи, под нашестами. Помогла бабке убрать в доме, наносила воды, дров. А вечером, вспомнив, сама себе удивилась. Столько работала, а ноги не болят, не подвели, не свалилась.

— Будет тебе хвалиться. Двигаешься тяжко, медленно, дыхание хриплое, как у старой клячи! Чему радуешься, развалюха? — ругнулась Анна, и Юлька мигом поскучнела.

Целыми днями она пила настои и отвары, какие ей готовились бабкой, та зорко следила, чтоб внучка своевременно пила их, не пропуская время. Она никогда не хвалила Юльку, незаметно гасила вспыльчивость и грубость, ругала за сквернословие и особо не позволяла проклинать людей.

— Не смей распускать брехуна, слышь, глупая? Кляня кого-то, на свою голову беду кличешь. Если человек виноват, его без тебя накажут. На небе все видны. Не ты судья. У самой грехов целый хвост. Оглянись! Вспомни! Прожила так мало, а сколько нагрешила? Целое море грязи за тобой! — ругала баба внучку.