— Ох, и тяжело с тобой! Доброго слова не услышишь, все бранишь. Я у тебя совсем мало прожила, а наслышалась столько, будто хуже меня в целом свете нет никого. Злой ты человек! И за что ненавидишь? — не сдержалась как-то Юлька.

— Глумная вовсе. Да если б невзлюбила, ни за что не взялась бы лечить. Коль выхаживаю, добра тебе хочу, подмочь стараюсь. А чтоб и ты усердствовала для себя, не хвалю. Такое правило у травников, не захваливать болящего, чтоб скорей выздоравливал, а и сглазить боюсь. Ведь вижу, как перед зеркалом крутишься, хочешь скорей в город воротиться, ни по душе тебе деревня. Сохнешь по городу, тоскуешь. А рано о нем вспомнила. От того брешусь с тобой! — призналась Анна и добавила:

— Ты ведь кровь от крови внучка моя. Чужой в нашей семье была лишь твоя мать. С первого дня я невзлюбила ее, но молчала. Чтоб сына не обижать все терпела. Хотя иногда шило выскакивало, чего греха таить? Вовсе никчемная баба. Бывало утром встанет и красит ногти повсюду. Тут бы в огороде помочь, со скотиной управиться, а она сидит, пальцы веером растопыря. К корове, случалось, придет в бигудях, да вся накрашенная, скотина от ней в дальний угол стойла забивалась и не подпускала к себе, не дозволяла себя доить. За ежика иль кикимору принимала. Было орет на скотину Ленка, а корова норовит на рога ее насадить, как нечисть. Даже печка не слушалась Ленку, не разгоралась и дымила, не признавала. Собака жила во дворе на то время, так и она не ела с рук невестки. Веришь, даже куры ее клевали, не пускали к плетушкам собрать яйца. В огород Ленка не ходила. Один раз сунулась, целый день одну грядку полола. Я и запретила ей дурью маяться, да семью перед соседями срамить. Так нормальные бабы не управляются. Картоху по осени взялась перебрать в сарае, за целый день один мешок не набрала. На что мой Борька терпеливым был, а в тот вечер не выдержал, привел из сарая и матом обложил всю как есть.