распространяя это умозаключение на другие виды общественной жизни, мы придем кнеобходимости отрицать существование установлений исключительно впользу существования обществ. Этнология и этнография (первая, впрочем, сводится в этомслучае ко второй) были бы тогда не более чем историей, которой пришлось быстыдиться самой себя, поскольку для того, чтобы называться историей в подлинномсмысле слова, ей нужно опираться на письменные и иконографические памятники.

Малиновский и его последователи справедливо протестовали именно противэтой сдачи позиций. Однако позволительно спросить: не выплеснули ли они вместес водой младенца, отказываясь от какой бы то ни было истории под предлогом того, чтоистория для этнологов недостаточно хороша, чтобы принимать ее во внимание? Может бытьодно из двух. Либо функционалисты провозглашают, что любое этнологическое исследованиедолжно основываться на тщательнейшем изучении конкретных обществ, ихустановлений и соотношений между ними и обычаями, верованиями и материальной культурой, атакже изучении отношений между индивидом и группой и индивидами между собой внутри группы. Тогда онипросто делают то, что рекомендовал в тех

19

же самых выраженияхБоас в 1895 г. и в то же время французская школа в лице Дюркгейма и Мосса: занимаютсядобротной этнографией (Малиновский в начале своей научной работы сделал этовеликолепно, особенно в своих «Аргонавтах Западной части Тихого океана» [641]). Тем неменее теоретическую позицию Боаса ему превзойти не удалось.

Но, возможно, функционалисты надеются найти выход в самоограничении.Надеясь на неслыханное чудо, делая то, что должен делать и делает каждый настоящийэтнограф, но при этом решительно закрывая глаза на любую историческую информациюотносительно рассматриваемого общества и на любые сравнительные данные,полученные на основе изучения соседних или удаленных обществ, они рассчитывают прийти разомблагодаря такому сосредоточению к тем общим истинам, вероятность которых Боас никогда не