отрицал, но которые он считал венцом столь широкой программы исследований, что она немогла бы быть выполнена до исчезновения всех первобытных обществ. Во всякомслучае, такова позиция Малиновского. Запоздалая осторожность [648, с. 43] неможет заставить забыть о столь частых у него опрометчивых высказываниях.Такова же позиция многих этнологов молодого поколения, которые ограждают себя доначала полевых исследований от изучения каких-либо источников и анализа литературы по даннойобласти под предлогом необходимости сохранения сверхъестественной интуиции. Онабудто бы можетим позволить получить вечные истины относительно происхождения и функций социальныхустановлений при вневременном диалоге с изучаемым ими небольшим племенем. Тем самым дляних не существует контекст самых различных законов и обычаев, каждый из которыхимеет к тому же множество вариантов у соседних или удаленных народов (но развеМалиновский не расценивал как «геродотство» любознательность по отношению к«примитивным эксцентрич-ностям человека»?)*.

Если ограничиватьсяисследованием лишь какого-либо

* [647, с. 155]. Наследующей странице он также говорит об «этих странных и гнусных обычаях», вкоторых, несмотря ни на что, скрывается«зерно практичных и рациональных принципов». Это возврат к XVIII в., но в дурном смысле.

20

одного общества, томожно создать очень ценный труд; опыт показывает, что наилучшие работы принадлежатобычно исследователям,достаточно долго жившим в одной и той же области. Впрочем, тот, кто ограничиваетсяизучением какого-то момента современной жизни общества, становится прежде всего жертвойиллюзии, поскольку всё — история: и то, что было сказано вчера, уже история, ито, что было сказано минуту назад, тоже становится историей. Исследователь обрекает себя наневозможность познания данного момента прежде всего потому, что только взгляд на