того, как ее понимает Мишле или Тэн. Все, что удается сделать историку и этнографу и чего от них можно потребовать, — эторасширить частный опыт до размеровобщего опыта или же опыта настолько обобщенного, что он становится,таким образом, доступным людям другой страны или другой эпохи как их собственныйопыт. Они достигают этого при условиях, необходимых в обеих дисциплинах:трудолюбии, требовательности, симпатии, объективности.

Каким же образомработают представители этих наук? Вот тут-тои начинаются затруднения. Даже в Сорбонне часто противопоставляют историю и этнографию под предлогом того,что первая основана на изучении и критике источников, оставленныхмногочисленными наблюдателями,

26

которые,следовательно, можно сличать и перетасовывать, вторая же, по определению, сводится кнаблюдению, произведенному одним человеком.

В ответ на это можно сказать, что наилучший способ преодоления такого родапрепятствий в этнографии состоит в увеличении числа этнографов (а не ввыдвижении против нее предвзятых возражений, которые должны разочаровать тех,кто хотел бы заняться этой наукой).

Впрочем, этот аргумент с развитием этнографии постепенно отпадает. Внастоящее время существует очень мало народов, которые не были бы изученымногочисленными исследователями, чьи наблюдения, произведенные с различных точек зрения, неохватывали бы периода не только в десятки лет, но иногда и в несколько столетий.Впрочем, разве историк, изучая памятники, не окружает себя свидетельствамиэтнографов-любителей, которые были столь же далеки от описывавшейся имикультуры, как и современный исследователь от полинезийцев или пигмеев? Развеисторики, занимающиеся древней Европой, достигли бы меньшего, если бы Геродот, Диодор,Плутарх, Саксон Грамматик и Нестор были профессиональными этнографами, сведущими встоящих передними проблемах, знакомыми с трудностями полевой работы и умеющими вести объективные