коллективных явлений, вытекает уже из ее определения у Тэйлора, хотя оно и было ещерасплывчатым и несколько двусмысленным. Определив этнологию как науку, занимающуюсяизучением «культуры или цивилизации», он описывает последнюю как сложныйкомплекс, состоящий из «познаний, верований, искусства, морали, права, обычаеви всех прочих склонностей или привычек, приобретенных человеком как членомобщества» [821, т. 1, с. 1]. Известно, что у большинства первобытных народов оченьтрудно выяснить моральное оправдание какому-либо обычаю или социальному установлениюили получить его разумное объяснение: в ответ на подобные вопросы туземецограничивается заявлением о том, что это положение вещей существовало всегда, что таковы были волябогов или наставления предков. Но даже когда удается получить у туземцевобъяснения, то оказывается, что они всегда носят следы позднейшего подведения рациональнойосновы или же вторичного осмысления

28

обычая.Нет никакого сомнения в том, что бессознательные причины выполнения какого-либо обрядаили причастности к какой-то вере очень далеки от тех, на которые ссылаются, чтобы их оправдать.Даже в нашем обществе каждый человек тщательно соблюдает правила поведения застолом, общественный этикет, требования к одежде и многочисленные нравственные,политические и религиозные нормы, однако их происхождение и реальные функции неявляются для него предметом обдуманного анализа. Мы поступаем и мыслим по привычке, иневероятное сопротивление, оказываемое даже малейшему отступлению от нее,является скорее следствием инертности, чем сознательного желания сохранить обычаи,причина которых была бы понятна разуму. Развитие современного мышления,разумеется, благоприятствовало критике нравов. Однако это явление не представляетсобой категорию, чуждую этнологическим исследованиям; вернее всего критика нравовявляется их результатом, если справедливо утверждение о том, что она происходит главным