Меня интересовала скрытая, никогда, даже намеком не проясненная сущность их отношений. Я задавался вопросом, как же она обо всем этом судит, и, размышляя, наделял ее умом, которым она наверняка не обладала. Что могла она – смирившаяся с обстоятельствами, превратившими ее в продажную женщину, – что могла она думать о Хулиане, который стал вором на какое-то время, но в отличие от нее не вынес того, чтобы эти глупцы, окружающие нас и правящие миром, узнали о его бесчестье. Эта женщина вообще не появилась той ночью; по крайней мере я не смог различить ни лица, ни настойчивого взгляда, ни смущения, ни запаха духов, которые могли бы подсказать, что это именно она.

Не слезая с табурета, Артуро протянул руку и взял билет на сегодняшний автобус, отправляющийся в девять сорок пять вечера.

– Еще полно времени. Никак не могу отыскать фотографию. Сегодня, я вижу, совершенно бесполезно с тобой разговаривать. Эй, еще по одной!

Я уже говорил, что та, последняя ночь, ночь у гроба, для меня уже не имела никакого смысла. А предыдущая – совсем короткая – давила всей тяжестью… Хулиан мог бы подождать меня в вестибюле управления, но он уже тогда догадывался, что за ним следят, и предпочел бродить под дождем, пока не увидел в моих окнах свет. Он насквозь промок – Хулиан принадлежал к тому типу мужчин, которые просто рождены ходить с зонтом, а в тот раз он его как нарочно забыл – и, подшучивая над собой, извинившись, несколько раз чихнул, потом, наслаждаясь уютом моего дома, устроился перед электрокамином. Всему Монтевидео теперь известна история махинаций в кооперативном объединении, и уж по крайней мере половина из тех, кто читал газеты, невольно хотела, чтобы с тем кассиром было покончено навсегда.

Нет, Хулиан не для того полтора часа ждал под дождем, чтобы меня увидеть, все объяснить и как-то подготовить к мысли о самоубийстве. Мы выпили, Хулиан взял предложенный бокал просто, не противясь.

– Теперь уж все… – пробормотал он, усмехнувшись, чуть приподняв плечо.