— Дедушка, — кричу я, — а скворечник?

Пила перестала визжать. И дедушка выглянул.

— Ого, подкрепление, — говорит. — Гриша, здорово! Я сейчас кончу. Вон сучья пока таскайте.

И опять пилит.

— Придётся работать, — засмеялся Григорий Петрович.

Бросил пиджак на скамейку, рукава засучил и прямо кинулся на эти сучья. Целую кучу сразу загрёб.

— Дедушка! — кричу я. — А синички как же?

Не слышит. Только пила вжи, вжи! И листья летят.

Я смотрю — Григорий Петрович совсем не туда сучья тащит.

Мы на эту лужайку ничего не бросаем, хоть она ничья. На ней большие ромашки растут, незабудки, щавель, просто высокая трава. Дедушка в траве прокосил тропинку, и по ней к морю ходят.

А то в траве заблудиться можно. Двоюродный брат Всеволод недавно тут заблудился. Мы его по звуку нашли. Он так ревел! Кузнечик его укусил за палец. Это совсем не больно, меня сколько раз кусали: щекотно. Но Всеволод испугался. Глупый ещё!

— Здесь нельзя бросать! — кричу я.

— Я не бросаю! Я вон за те кусты!

Вдвоём мы быстро сучья перетаскали. Дедушка слез, говорит:

— Надо бы выше срубить, да синиц жалко…

Он синичкам самую большую ветку оставил. Не будут же они на обрубке сидеть! Эта ветка, конечно, мешает теплице. Но уже не очень, можно терпеть. Зато наши синицы довольны. К себе в скворечник лезут. Толкаются. Всем хочется залезть первым, проверить, цела ли квартира. Может, дедушка что-нибудь там испортил?

Нет, всё в порядке. Синички уже убедились. Совсем другим голосом сверху кричат. Кричат, что им хорошо, у них дом и дети — всё цело, солнце светит и ольха шелестит.

Наша ольха теперь набекрень, так её дедушка подстриг.