– Раз­дват­ри­че­ты­ре­пять!

Он вы­хва­тил ру­ку из ка­ст­рю­ли. Шаг­нул к ра­ко­ви­не. Гень­ка уже от­крыл кран.

Под хо­лод­ной стру­ёй боль опа­ла. Но­ги пе­ре­ста­ли дро­жать.

«Мо­жет быть, зря, – мед­лен­но ду­ма­лось Ван­дер­бу­лю, – мо­жет быть, я ос­та­нусь те­перь без ру­ки». Но это его не пу­га­ло.

Ру­ка на­бу­ха­ла на гла­зах. Паль­цы рас­то­пы­ри­лись в раз­ные сто­ро­ны.

Лю­цин­д­ра за­пла­ка­ла.

Лёш­ка-Х­валь­ба то от­кры­вал, то за­кры­вал рот, слов­но же­вал что-то горь­кое.

Шу­ри­к-Про­сто­к­ва­ша по­до­шёл к ка­ст­рю­ле, ус­та­вил­ся в бур­ля­щую во­ду. Под­нял ру­ку…

Гень­ка от­толк­нул его и вы­клю­чил газ.

В боль­ни­це Лю­цин­д­ра кри­ча­ла ох­рип­шим го­ло­сом:

– Нам нуж­но без оче­ре­ди! Не­сча­ст­ный слу­чай слу­чил­ся.

Маль­чиш­ки поч­ти­тель­но мя­лись за Ван­дер­бу­лем. Ру­ка у не­го об­мо­та­на по­ло­тен­цем. Боль уда­ря­ет в ло­коть толч­ка­ми, жжёт пле­чо, кри­вит шею.

Ван­дер­бу­лю бы­ло спо­кой­но, слов­но сва­ли­лась с не­го боль­шая за­бо­та, слов­но он по­бе­дил вра­га бес­по­щад­но мо­гу­чей си­лы.

Лю­ди про­во­жа­ют его взгля­да­ми, в ко­то­рых со­чув­ст­вие и со­стра­да­ние. А он улы­ба­ет­ся. И со­стра­да­ние пе­ре­хо­дит в оби­жен­ный ше­пот:

– И че­го улы­ба­ет­ся? Мо­жет, ему ру­ку от­ни­мут…

А он улы­ба­ет­ся.

Док­тор – мо­ло­дой па­рень – по­сту­чал ка­ран­да­шом по гу­бе, по­про­сил са­ни­тар­ку вый­ти и то­гда спро­сил:

– Сколь­ко дер­жал в ки­пят­ке?

– Не знаю. Лю­цин­д­ра счи­та­ла до пя­ти. Толь­ко бы­ст­ро, по-мое­му.

По-твое­му – док­тор за­ло­жил ру­ки на­зад и за­хо­дил по уз­ко­му ка­би­не­ту. – Ух, – го­во­рил док­тор, сжи­мая за спи­ной чис­тые-чи­стые паль­цы. – Глу­пость всё это.