Как правило, она засыпала  на слове  "благопристойный". Но, если ей это не  удавалось, она выдумывала новые числа, поскольку Муравей утверждал, что каждый сам знает, что должно следовать за словом "благопристойный".

     Тогда  Белка принималась  тихонько  бормотать  про себя, в своей темной комнате, высоко на  стволе  бука: "Лакомый  солнечный праздничный  радостный может быть всякий раз... "

     Она не знала, были ли это настоящие  числа, но всякий раз засыпала, так и  не  перевалив  за   "всякий  раз". И, раскрывая  по  утрам  глаза, не представляла, что за число  должно последовать за  "всякий  раз". "Может, и вовсе никакое", - думала она. Но солнце сияло, и было много чего другого, о чем  стоило  бы подумать: дни рождения, письма, заоконные просторы, тушеные орешки и блеск речных волн.

     Как-то раз, полусонная, она заглянула в свой шкаф  и  сосчитала на свой особенный  лад  стоявшие там горшочки: "Многострадальные  горшочки  дубового меда, незаурядные горшочки липового сахара, достопочтенные горшки березовой коры  и, вот  здорово, ну-ка, посмотрим-поглядим, миролюбивые, нет, даже скорее благопристойные горшочки буковых орешков в меду".

     И тогда  ей сделалось так хорошо, что  она  крепко уснула своей  теплой постельке у вершины бука, даже не посчитав до "своеобычный".

     КУЗНЕЧИК ОБОЖАЛ свой зеленый сюртук, свою изысканную походку - он называл ее поступью - и себя самого.

     Больше всего он любил рассматривать себя в зеркало.

     - Ах, какое благолепие, - бормотал он при этом, - какое благолепие...

     Частенько он подвешивал зеркало  на дерево, отходил на несколько шагов назад  и прохаживался мимо, чтобы  полюбоваться  своей поступью. "Величавая поступь у меня, - думал он при этом, - ни дать ни взять величавая... "

     Он всегда прихватывал  зеркало с собой в дорогу, чтобы время от времени проверять, насколько дружелюбно он улыбается прохожим, которые говорили ему: