– Мое имя Мелуссина Тонерре, и на меня возложена обязанность взглянуть на тебя глазами Пробуждающей Совесть, а также говорить с тобой голосом Пробуждающей Совесть. ГАННИБАЛ ЛАКЛАН КАСТОР, ГЛЯНЬ НА МЕНЯ!

Торговца передернуло так, будто он внезапно отведал удар собственного длинного бича, которым частенько угощал своих мулов. Жилы на его поросшей тощей бороденкой шее внезапно вздулись да так и остались напряженно натянутыми, словно струны лютни. Волей-неволей поднял он голову и встретил взгляд матушки.

Долгое время они смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Жемчужинки пота выступили на лице лавочника, меж тем как матушкино было по-прежнему непроницаемо, как маска из камня.

Миг – и ноги низенького торговца подкосились, и он пал на колени, повалившись ей под ноги, но она по-прежнему крепко удерживала его взгляд. А он так крепко сжал кулаки, что ногти впились ему в ладони и капля крови просочилась меж пальцами одной из рук… Но избежать ее взгляда он не мог.

– Отпусти меня, Мадама, – взмолился он, уже полузадохнувшись. – Сделай милость! Отпусти!

– Расскажи им, что ты натворил! – сказала она. – Расскажи все, дай им засвидетельствовать твою историю, тогда отпущу!

– Мадама, я всего лишь занимался своими делами…

– Расскажи какими! Объясни нам точно, что значит заниматься своими делами, Ганнибал Лаклан Кастор!

В первый раз прозвучали в голосе матушки ее чувства – горькое презрение, которое явно заставило маленького лавочника съежиться и стать еще меньше.

– Я взял к себе на службу двух мальчонок, – произнес он едва слышно, голосом едва ли громче шепота. – То было почти милосердие с моей стороны… ведь они – сироты… Никто в селении не хотел брать их к себе… Обращался я с ними по-доброму – сытно кормил и добротно одевал. Им никогда лучше не жилось!

Последние слова прозвучали громко и вызывающе – как упорная защита. Но и это не произвело особого впечатления на матушку.