– Я ведь понес расходы, – захныкал торгаш. – Пожалуй, благоразумно было покрыть хотя бы часть из них…

– СКОЛЬКО, ТОРГОВЕЦ?

Вопрос прозвучал словно удар хлыста, и торгаш, открыв рот, ответил. Иначе он уже не мог…

– Пятнадцать марок серебром за меньшого и двадцать три за этого прохвоста… Он был рослым не по годам да и силен.

У стражей, что незадолго до этого сидели, распивая его пиво и лакомясь его снедью, вид был такой, словно им стало худо. Один из них сплюнул, похоже, чтобы очистить рот. Но матушка еще не закончила свою речь.

– А потом ты счел, будто это дело приносит доход? Признайся, чтобы свидетели услышали твои слова. Сколько раз потом ты продавал людей Дракану?

Пожалуй, теперь уже впервые торгаш не посмел прибегнуть к защите и извинениям. Его маленькое, сморщенное от улыбок личико стало смертельно бледным, а глаза – матовыми, словно осколки каменного угля. Только теперь, захваченный в плен безжалостным зеркалом Пробуждающей Совесть, увидел он себя в истинном свете.

– Семнадцать раз, – произнес он голосом, сделавшимся тонким и хриплым от стыда. – Окромя тех двух первых…

– Продавал бесправных! Сирот! Неразумных! Немного тронутых… Тех, от кого охотно хотели бы избавиться сельские жители… Неужто ты, Ганнибал Лаклан Кастор, в самом деле полагаешь, будто Дракан покупает их, чтобы произвести в рыцари?

Слезы потекли по морщинам торгаша.

– Отпусти меня, Мадама, я прошу такую малость, прошу от всей души, дозволь мне уйти… Мне так совестно! Святая Магда, как мне совестно…

– Свидетели, вы слышали его? Я исполнила свой долг?

– Пробуждающая Совесть, мы слышали его. Ты исполнила свой долг, – медленно и как бы подчеркивая свои слова произнес один из стражей, глядя с презрением на маленького плачущего человечка, который ползал на коленях перед матушкой.

Она закрыла глаза…

– Что вы намерены делать с этой тварью? – спросил Каллан, не удостаивая взглядом торгаша.