И все же он не удержался от парочки заостренных «иголок».

— Зато я не слепец! И ты могла б в ночной рубахе не шокировать мои глаза. Взяла моду разгуливать перед посторонними мужиками в чем мать родила. Ни стыда, ни совести. Сооблазняешь, что ли? Меня не совратишь.

— Ты, что ли, посторонний?

Лавр снял очки, чистым носовым платком протер линзы. Спустился еще на одну ступеньку.

— Получается, что так. Посторонний. Посколько с"езжаю, — серьезно объявил он.

Новость не огорошила Клавдию. С присущей всем женщинам проницательностью она уже давно догадалась о намерении Лавра. Объяснимое и оправданное. Любая пичуга или звереныш вьют себе гнездышко или копают нору. Для совместного проживания. Человек — тем более. Особенно, Лавр — добрый и ранимый, суровый и добродушный.

Но лезть ему в душу не решилась. Захочет, сам объяснит, не захочет — ничем не выбить.

— Коли с"езжаешь, потерпишь. Невелика фигура.

— Это у тебя-то невелика? — улыбнулся Лавр. — Сразу не оглядишь, не обхватишь.

Помедлив, толстуха накинула халат.

— Так лучше?

Снятые очки, в глазах так и прыгают бесенята.

— Что так, что эдак — все наружу. Застегнись, бесстыдница!

— Почему бесстыдница? — обиделась Клавдия, — На красивое не грех полюбоваться. Вот и любуйся, — подбоченилась она.

В разгоревшуюся шутливую перепалку подбросил жару проснувшийся Санчо. В халате, разрисованном геометрическими символами — треугольниками, конусами, овалами, из под которого выглядывают необъятная майка и семейные — по колено трусы он выглядел древним звездочетом, покинувшим после бессоной ночи такой же старинный телескоп.

— Между прочим, это не твое хозяйство, Лавруша, не твой товар, чтобы его критиковать да охаивать. Твоя барышня, ни свет, ни заря, слиняла, так ты к чужой прицениваешься? Гляди, я мужик ревнивый, могу и обозлиться.

— Не страшно, ревнивец! Лучше спички в глаза вставь — затекли. Китаец китайцем!