
Потом Фришберг еще несколько раз заходил к Олегу (проснулись как-то вдруг долго дремавшие дружеские чувства), и - ему везло - довольно часто заставал там и Юльку. Саня рассыпал бусы своего навязчивого красноречия, а сам любовался ею, как картиной, скульптурой или красивой артисткой в глупом фильме. Никаких "дурных мыслей" на Юлькин счет у Сани не возникало - он и сам удивлялся; просто с первого же момента, того самого, когда Кошерский вынырнул из подъезда, стало ясно ему не на сознательном уровне, а где-то глубже, что можно, а иногда чуть ли не нужно "попользоваться насчет клубнички" в "огородах" Сида и нельзя выбивать, как говорят зэки, последний костыль у человека, у которого и в семье - не в кайф, и в творчестве - бездарность все очевиднее, и друзей нет, и вообще ни фига нет, и даже... даже, что "возлюбить жену ближнего" это грех. Единственное, от чего удерживал себя Саня сознательно, это, когда Юлька поправляла волосы, или садилась в машину, или просто голову поворачивала, спросить - неужели оно все у нее так само получается, или она часами перед зеркалом тренируется? Но ведь это соблазн совсем из другой оперы...
