«Милые вы мои, да никакого мне подарка не надо, – растроганно думала Анфиса Петровна. – За одну такую честь, за доброе ваше внимание я бы еще двадцать пять проработала, кабы силы хватило…»

И она представляла себе, как грянет самодеятельный оркестр, в котором ее старик уже десять лет играет на балалайке, как ее вызовут к столу президиума… Да! В чем ей выйти? В шерстяном синем или в кофточке с юбкой? А может быть, для такого торжества купить бордовое платье, как у Стеши? Ну вот, выйдет она на сцену, даже предположим, в бордовом платье, а что она скажет людям?… И каждый раз, как она об этом думала, она чувствовала себя, как спеленатая – не двинуть ни рукой, ни ногой.

– Скажу – спасибо! Других-то слов от волненья и не подберешь, – советовалась она со своим Гришей.

А тот, сдвинув очки на лоб, говорил:

– Нет, надо подобрать чего-нибудь поинтереснее.

Она думала – чтобы такое поинтереснее, и снова представляла себе все с самого начала, как директор вызвал председателя завкома и сказал…

В то утро директор действительно вызвал к себе председателя завкома и сказал:

– Руководитель должен знать своих людей. И не формально по фамилии и в лицо, дескать: Иванов – молодой блондин, а Петров – рябоватый с усами. Нет, этого на сегодняшний день мало! Надо глубоко проникать в сущность, знать, чем дышит масса! А ты знаешь? Нет, не знаешь.

Директор пронзительно поглядел в глаза предзавкома и добавил:

– Так-то, друг-сундук.

Он имел обыкновение после строгого разговора добавлять, чтобы смягчить строгость: друг-сундук, друг ситный, горе луковое, счастье морковное, мерси – поди курам замеси, или еще что-нибудь в этом роде. По-видимому, он брал пример с кого-то, кто был выше его по должности и у кого это получалось добродушно, просто и забавно. Лично у него забавно не получалось. Поэтому предзавкома улыбнулся формальной улыбкой и сказал: