- О!

- Ты кто?

- Мбангу.

- Не крещеный, что ли?

- Хрещеный, - ответил папуас и, не удержавшись на дереве, рухнул вниз, спугнув целую тучу попугаев.

- А кем крещен, мною али в Папуасовке?

- Тобою, - ответствовал Мбангу, с которым, как ни странно, ничего от падения не произошло. - И в Папуасовке. Три раза, однако, крестили.

"Ловкий малый," - подумал Федя.

- Пойдешь со мной, - решил он. - Воевать будем с Папуасовкой.

- Нельзя мне, - сделав глупое лицо, сказал Мбангу. - У меня плоскостопие.

- И ты... - махнул рукой Федя. - Никто меня не любит!

Папуас долго смотрел вслед Феде, почесывая кучерявую голову, затем снова полез на дерево.

Жаркое солнце встало в зенит. Полдень поливал остров лучами. Федя вынул из кармана белый платок и повязал его на голову. Потом подумал: "Э, пусть лучше умру от солнечного удара!" - и снял платок.

- Вот умру я, умру я, похоронют меня... - тихо запел он, шагая в сторону Папуасовки. - И нихто не узнаит, где могилка моя...

Феде было жалко себя.

"Гад Преображенский, небось, своих спрятал в засаде, щас выскочут... Или папуасы отравленной колючкой в меня бац! И нету братишки Феденьки. Эх!"

Федя услышал хруст песка под чьими-то ногами и поднял голову. Навстречу ему шел грустный Преображенский. Митька держал в руке белый платок и, глядя под ноги, напевал "Вот умру я, умру..."

Федя Стакан глянул на платок в своей собственной руке, на платок в руке Преображенского, заплакал от радости:

- Митька! Друг!

- Федька!

Друзья бросились друг к другу, как будто не виделись больше десяти лет.

- Митька, братишка ты мой! - орал счастливый Федя.

- Ведь ты братишка мне! - отвечал не менее счастливый Дмитрий.

- Дырку вам от бублика, а не Шарапова! - кричали оба, да так, что было слышно в обоих деревнях.

- Воюют, однако! - говорили митьки в Папуасовке.