Ее звала первозданность, и этот зов был сильнее стремления к легкой жизни в лени и неге. Она была молчалива и первобытна и решила уйти из мира людей. Она больше не подходила к жилищу человека, но иногда мельком я видел ее на заре или в сумерках, сверкающую в высокой траве, как слиток золота, или скользящую, как призрак, сквозь заросли москитовых деревьев. Огонь не потух в ее шалых глазах, мускулы, перекатывающиеся под шерсткой, не стали с годами дряблыми. Это было почти двадцать лет назад, и я бы не удивился, узнав, что она все еще живет в зарослях кактусов или в густых кустарниках на холмах.

Я не могу с уверенностью сказать, сколько у меня сейчас кошек. Мне не доказать свои права ни на одну из них. Они приходят, живут в кладовой с провизией и возле черной лестницы, позволяют кормить себя, а иногда удостаивают меня мурлыканьем. Пока никто их не хватится, я считаю их своими.

Не знаю точно, сколько у меня питомцев, потому что их полку постоянно прибывает. Я слышу, как они истошно вопят в стогах сена, но мне ни разу не представилась возможность пересчитать их. Я только знаю, что это отпрыски приземистой, ленивой серой кошки, в чью беспородную кровь влились несколько капель крови высокопородной.

Однажды их было пять. Черный с белым приходил украдкой, а вскоре и вовсе исчез. Вторая серая с белым низкорослая кошечка, как все хорошие мышеловы, подобно настоящему убийце, обладала особенно тонким жалобным голосом. Так как она предпочитала кладовые и продовольственные ларьки, ей дали кличку Амбарщица. Третий был чудесным воплощением первобытной дикости – громадный рыжий котяра, явно нечистокровный, помесь беспородной кошки и, вероятно, перса. Поэтому все называли его Персом.

Я обнаружил, что среднестатистический рыжий кот невероятно труслив. Перс был исключением. Я не знал кота больше и сильнее, более беспородного и более свирепого. Он не был ленивым или привередливым. Он был крепким солдатом фортуны, без каких-либо нравственных норм и угрызений совести, и обладал завидной жизненной силой.