По мнению многих, он лучше всех в Лондоне разбирался во французской, английской и итальянской старинной мебели. Он имел на редкость хороший вкус, и если общий рисунок самой что ни на есть подлинной вещи не отличался изяществом, он тут же это улавливал и отказывался от нее без сожаления. Но, конечно, более всего он любил изделия великих английских мастеров восемнадцатого века: Инсе, Мэйхью, Чиппендейла, Роберта Адама, Мэнуэринга, Иниго Джоунза, Хепплуайта, Кента, Джонсона, Джорджа Смита, Локка, Шератона и других; но даже их творения он порой отвергал. Он отказывался, например, выставлять у себя в салоне работы Чиппендейла китайского или готического периодов; столь же решительно он обходился с мебелью Роберта Адама, выполненной в тяжеловесной итальянской манере.

В последние годы мистер Боггис прославился среди своих собратьев по профессии тем, что с завидной регулярностью доставал необычные и частенько весьма редкие образцы столярного искусства. Видно, у него завелся какой-то неисчерпаемый источник, нечто вроде собственного склада старинной мебели, и ему требовалось лишь раз в неделю заехать туда и отобрать, что приглянется. Когда его спрашивали, откуда он берет товар, он многозначительно улыбался, подмигивал и бормотал что-то невразумительное о своей маленькой тайне.

Тайна мистера Боггиса была очень проста, и возникла она почти девять лет назад, когда в одно прекрасное воскресенье он отправился в Севенкс навестить свою старую матушку.

На обратном пути в машине лопнул ремень вентилятора, мотор перегрелся, и вода в радиаторе выкипела. Он вылез из машины, подошел к ближнему деревенскому домику, в пятидесяти ярдах от дороги; ему открыла женщина, и он попросил у нее кувшин воды.

Сквозь приоткрытую дверь он окинул глазом комнату, а там, в четырех с небольшим ярдах от того места, где он стоял, мистер Боггис углядел нечто такое, от чего его бросило в жар и лысина у него покрылась крупными каплями пота. Там стояло большое дубовое кресло, подобное которому он видел лишь раз в жизни. И подлокотники, и спинка опирались на восемь резных красивых колонок. Спинку украшал инкрустированный цветочный орнамент необыкновенного изящества, а каждый подлокотник завершался резной утиной головкой. Бог ты мой, только и подумал мистер Боггис, это же конец пятнадцатого века!