Они замолчали, и лица их все светлели и светлели. А пароходик все не отплывал; люди прощались с провожающими, заходили на борт, опять спускались, никакой спешки и окриков, все уютно, ласково, по-семейному… Это могло продолжаться еще долго. И никакого кульминационного момента не будет, и никто не спрыгнет с корабля; а если спрыгнет, так его подождут, пока он залезет обратно: отчего не подождать под таким солнцем?

Я протолкался сквозь них и молча вышел в двери. Снаружи уже стемнело, стало еще холоднее, так что я испугался — не опаздываю ли я; но нет, вот и Хоныч, уже утеплившись какой-то шинелью, ссутулился под прибрежной сосной.

— Лани? Неужели ты вышел? Я уж и не ждал, — как-то хрипло сказал он, не обернувшись.

— Боюсь, что здесь мы бессильны, — вздохнул я и тут заметил, что под незастегнутой шинелью он как-то странно одет. — Эй, Хоныч, ты чего нарядился в капитанский китель? Знаешь, что тебе за это будет от Дарля?

Он тоже вздохнул и пошел к Неприступной бухте. Под ногами чавкал жидкий снег пополам с песком.

— Дарля мы похоронили шесть лет назад, — наконец сказал он, повернув ко мне усталое лицо. — Когда в Марсовом проливе он спас команду и корабль от бури, его сердце не выдержало.

Я понял, что он не шутит.

Мы остановились возле Неприступной.

— Пока, Лани, — сказал Хоныч, протянув мне свою крепкую ладонь.

— Я что… отлучен? — спросил я, чувствуя, что горизонт плывет.

— Нет, — сказал Хоныч. — Но в этот раз команда набрана. Может быть, следующей весной освободится место юнги… Может быть… Впрочем, честно говоря, очень не хотелось бы. Но надеюсь, что мы с тобой еще встретимся.