— Серафим! — ахнул Ванечка.

Ну, конечно же, Серафим! Кто же еще может быть? И мальчишка закричал радостно:

— Симка! Симка! Кис-кис-кис!

Серафим повел ушами, вытянул шею и беззвучно раскрыл пасть. Влажно блеснули острые зубы.

Вся ватага завизжала так, что у Ванечки чуть не лопнули барабанные перепонки. Откуда-то выскочила Ябедка, забила кулачками по двери:

— Тетенька!

— С ума сош-шла… — зашипела на нее Злючка-Гадючка. — Старуха за «Спартак» болеет. Сами управимся.

Не успел Ванечка одуматься, глядь, на крыше против Серафима — зеленая змея. Свернулась пружиной, готова метнуться в смертельном броске. Закрыл Ванечка глаза. Все пропало. Погиб Серафимка. Добрый, славный, мудрый Серафимка!

— Попомни, Ванечка! Это тебе зачтется! — Злючка-Гадючка стоит на крыльце, отряхивает помятое платье. Глаза не желтые — белые от ярости. На щеке кровь — след Серафимовых когтей.

— Что за шум? — открыла дверь Кикимора Никодимовна. Вид у старушки благодушный: выиграла, значит, ее любимая команда. Увидела Злючкины раны — все благодушие как рукой сняло:

— Кто посмел?

— Его… вот его, Ванечкин, кот! — подскочила Ябедка.

Вытянулись в ниточку сухие Кикиморины губы — то ли улыбка, то ли угроза:

— Как же так, деточка? Мы к тебе по-доброму…

— Я не знаю… Я не виноват… — Ванечка часто-часто заморгал. — Он сам…

— Са-ам? — удивилась Кикимора. — Ах, какое умное, развитое животное! Хотелось бы познакомиться с ним поближе… — она больно зажала в кулаке длинное Ванечкино ухо. — Если ты сию минуту не поймаешь своего хищника и не открутишь ему башку, мне будет очень жаль твоей короткой молодой жизни.

— Как же так? Я… я не могу… Не умею! — бьется Ванечка в Кикимориных руках. — Я на крышу не умею… Высоко-о! Я упаду-у!

— Лестницу! Подать сюда лестницу! — командует старуха.

Мечутся без толку уродцы. Не найдут лестницы. Наконец тащат из бурьяна какие-то палки. Давным-давно развалилась, сгнила без надобности лестница.