В прихожей бойко зазвенел пятидесятилетний колокольчик, ровесник Петру Иннокентьевичу. Муж и жена бросились открывать двери. Брат и сестра насторожились, переглянулись, улыбнулись друг дружке.

У большого корабля габариты оказались внушительными: из комнаты было видно, что в прихожей ему трудно повернуться. Молодо звенел, не хуже колокольчика, тенорок Петра Иннокентьевича, и густо гудел бас гостя.

– Да брро-осьте куда-нибудь! – раскатисто говорил гость, выказывая бесшабашное отношение к какой-то своей вещи, которую все равно куда ни бросить.

– Как можно – куда-нибудь! – ужасался Петр Иннокентьевич. – Такую шляпу-красавицу фетровую!.. Модник ты стал, Митяй, ух, форсист!

– Какой там модник! – добродушно похохатывал гость, но насчет шляпы все же уточнил: – Только, друг Петрушка, это не фетр, подымай выше – велюр.

После того как шляпа была, устроена на вешалке, гостя повели в комнату.

– Митяй, проходи!.. Будь как дома, Митяй! – повторял Петр Иннокентьевич, с особенным удовольствием называя гостя Митяем. С этим именем у него было связано столько хорошего, и ему казалось, что и он при этом как-то молодеет и снова юной становится его строгая Маша.

Комната была большая, но Митяй так расположился, что заполнил ее всю: развалился на диване, распахнул пиджак и раскинул длинные его полы, вытянул, сбив половик, ноги в рыжих башмаках с толстыми, похожими на автомобильные шины подошвами; небрежно кинул на стол руку, и из-под рукава заблестел массивный золотой браслет с золотыми часами.

Он оглядел комнату, всех присутствующих и произнес мягко и сочувственно, как врач у постели безнадежно больного:

– Значит, вот так и живете? В том же городе, На той же улочке, в том же домике?

– Вот так и живем! – с детской искренностью воскликнул Петр Иннокентьевич. – Хорошо живем! Дети уже сами, как видишь, да и мы с Машей тоже еще ничего себе. Ну, а ты? Про тебя же, Митяй, интересно!