– И я живу, – произнес Митяй тихо, но с тем глубоким достоинством и уважением, как говорят о людях известных и повсеместно почитаемых.

Как во всех хлебосольных семьях, Митяя тотчас же усадили за стол, наложили ему дымящихся пельменей, налили рюмку кедровой наливки.

– Живу… – повторил Митяй с полным ртом.

Петр Иннокентьевич значительно моргнул Лизе и Саше: дескать, ловите каждое слово, сейчас раскроется дверь в самую что ни на есть культуру… Митяй ел много и охотно, но не спешил делиться культурным опытом. Из его вялых рассказов туманно вырисовывалось, что он борется на культурном фронте и вообще горит. Прежде работал в девяти местах («Ух, ты!» – даже вздрогнул Петр Иннокентьевич, представив себе, как бы он управлял сразу девятью теплоходами)… раньше в девяти, а теперь только в трех, но и в трех все равно горит: тут он консультант, там – рецензент, здесь – член комиссии… Ездит по стране, знакомится с памятниками старины. И выходило даже так, что не будь его, Митяя, то и старины бы никакой не было, и уж, во всяком случае, сберечь ее было бы решительно некому.

Однако (как любит говорить Петр Иннокентьевич) слушателям было понятно, что старина не главное в жизни Митяя. Есть еще что-то наполняющее все его существо той гордостью и достоинством, которые в конце концов наполняют не каждого, потому что не каждому есть чем гордиться…

Чтобы навести гостя на то заветное, что у него в душе, Марья Владимировна спросила:

– Небось и по нашему городу порыскал? А что интересное раскопал?

И обрадовалась, что спросила. Лицо Митяя сразу оживилось, а в глазах блеснуло то самое, что выдает влюбленного, когда в разговоре мелькает имя его любимой.

– Раскопал! – упоенно произнес Митяй. – И где? Можете себе представить, в захолустном комиссионном магазинишке! Фонарик. Хрусталь. Шедевр.

– Для музея, – понимающе кивнула Марья Владимировна.

Митяй поморщился, как бы желая показать, что музей – это тьфу и есть места позначительней.