- Да нет, - угрюмо проворчал он, - я говорю об этом старом мерзавце, об этой клистирной кишке, об этом кроличьем помете, о дакотском мормоне. Ведь собаке цены не было, я мог бы продать каждого щенка не меньше чем за тысячу долларов.

- А пес был ваш? - неуверенно спросил я, боясь, что не совсем точно поспеваю за ходом мыслей Сэма Слокера. - Ну да, мой. Я получил его еще щенком от сторожа питомника за пачку табаку. Когда дакотское преподобие увидел собаку на выставке, у него хребет затрясся от восторга. Тогда же я и продал ему собаку с условием, что первые щенята - мои. У меня уже и покупатели были. А, проклятый пророк, попадись ты мне, гнилая твоя селезенка, был бы ты у меня кладбищенским мясом! - Ну, и что же? - с интересом спросил я. Сэм яростно стукнул кулаком по столу: - Эта церковная росомаха, этот скаред убил ее из-за куска протухшего ростбифа. Что же, по-вашему, собака так и должна сидеть на диете? Да еще такая благородная собака. Нет, пусть я буду на виселице, пусть мною позавтракают койоты, если я не прав, У этого святоши от жадности свихнуло мозги набекрень, когда он обнаружил, что его мясные запасы тают. Нет собаки, нет щенят - пропали мои доллары.

- Да, - сочувственно заметил я, - история, действительно, неприятная.

Прощаясь, Сэм протянул мне руку и уже в дверях процедил сквозь зубы:

- Только одно и утешает меня, что тащить мясо приучил собаку я сам. Всю зиму у меня был довольно недурной мясной стол.

1908 г. (Э. Паперная)

ПЕСНЬ О ГАЙАВАТЕ

В безмятежные дни мира, дни и радости и счастья, на земле Оджибуэев жил седой учитель-кацик. У него был Мишенава, пес лукавый и ученый, и старик души не чаял в Мишенаве, псе разумном. Как-то, сидя у вигвама и прислушиваясь к стону засыпающей Шух-шух-ги, цапли сизой длинноперой, он задумался глубоко и забыл о пеммикане, что для трапезы вечерней принесли ему соседи. То проведал пес лукавый, и, как гнусный Шогодайа, трус презренный и ничтожный, он подкрался к пеммикану, вмиг все съел обжора гадкий.