- А это не ваше дело, партайгеноссе.

Ранним утром из Брестского порта, во Франции, отчалил теплоход, державший путь в Нью-Йорк. Вся верхушка Третьего Рейха, порядочно укачанная во время перевозки цистерны, сидела на дне, покрытом окурками "Беломора", и томно смотрела на свисающую с потолка бочку с коньяком. Бочка соблазнительно покачивалась, и, расплескиваясь, коньяк капал вниз. Айсман негодовал. Любимый Фюрер, которому посчастливилось сесть под ней, к досаде всех офицеров, не пил, и от такого капанья жутко страдал. Также страдали и все остальные. Первым не выдержал Айсман. Он встал и, спотыкаясь о разложенные на полу чьи-то ноги, пересел поближе к любимому Фюреру.

- Подвиньтесь, - угрожающе заявил он и блаженно подставил широкую пасть с золотыми клыками под ниспадающую сверху струю.

Алкоголь быстро довел его до привычного состояния. Он попытался полезть к Фюреру целоваться, но вежливый Фюрер на редкость больно дал ему в глаз, не отрываясь от своих рассуждений на тему смысла жизни. Приняв Геринга за женщину, Айсман галантно сел ему на ноги. Геринг поморщился и, двигая толстым телом, попытался спихнуть его.

- Но мадам! - возмутился Айсман, но, получив удар кастетом по голове, упал к ногам Штирлица.

Вскоре они почувствовали, что в цистерне стало нестерпимо душно. Одуревший от темноты и вони, которую извергали носки Фюрера, развешенные по стенкам цистерны на булавках великого мерзопакостника, Борман с яростным рычанием вцепился зубами в ногу Штирлица.

- Штирлиц, если ты хочешь ходить на двух ногах, открой окно, - мягко попросил Шелленберг, отскакивая от разъяренного Бормана подальше.

- Вы не в кабинете, партайгеноссе, - заметил Штирлиц, методично колотя кастетом по голове Бормана, который кусался так яростно, что не чувствовал ударов по голове.

Айсман, придя в себя, с воплем : "Вперед, за родного Фюрера" ударом ноги разбил бочку, висевшую под потолком и начал блаженно кататься в луже коньяка, завывая от удовольствия.