— По-моему, ты слишком далеко засунул бутылку с виски, — сказала мне жена.

Если Эмма Метр испугалась автомобиля, то пароход вверг ее в панический ужас.

— Видать, не смогу я с вами поехать, — сказала она. — Видать, не судьба мне ездить на пароходах. Вы не говорили, что они такие огромные. — Ее ноги словно бы вросли в бетонный причал. Бедди она крепко прижимала к груди — слишком, наверное, крепко, потому что он вдруг завизжал: завизжал, как женщина. Мы с женой довольно высоко подпрыгнули. — Это у него ушки, — сказала Эмма. — У него иногда ушки болят.

Все же мы заманили ее на пароход, и в закрытом салоне она немного успокоилась. Вскоре три протяжных гудка оглушили припортовый Манхэттен, а Эмма вскочила и бросилась бежать, оставив свой саквояж, но судорожно прижимая Бедди к груди. Я настиг ее возле трапа и держал мертвой хваткой за руку, пока пароход не отчалил.

Мы долго убеждали ее спуститься в каюту и в конце концов убедили. Каюта была внутренняя, но против этого Эмма не возражала. Она несказанно удивилась, обнаружив, что каюта практически не отличается от обычной комнаты со шкафом, кроватью, столом и умывальником. Она бережно положила Бедди на пол.

— Мне кажется, вам лучше сдать собаку в багажное отделение, — сказал я. — Ее поместят в специальную клетку, а когда мы прибудем на место, отдадут.

— Не поместят и не отдадут, — отрезала Эмма. Может быть, на этот раз она и была права. Не знаю. Я захлопнул ее дверь и отправился в нашу каюту. Моя жена сидела на кровати и пила неразбавленное виски.

На следующий день, ранним и холодным утром, мы вывели Эмму и Бедди с парохода в Фолл-Ривере, почти насильно затолкали в такси, доехали до Нью-Бедфорда и потом загнали их на маленький пароходик, курсирующий между континентом и Винъярдом.