— Джордж говорит, что у тебя замедленная реакция.

— Да? — чуть помолчав, отозвалась она. — Эти примитивисты воображают, что знают все на свете.

Ответ был правильный, но ответила она не сразу! Мистер Морчек продолжал ее расспрашивать, проверяя реакцию по секундной стрелке на кухонных часах:

— Почту принесли? Кто-нибудь звонил? Я не опоздаю на работу?

В самом деле, реакция была замедленной. Через три секунды она открыла рот и… снова закрыла. Произошло ужасное.

— Я люблю тебя, — только и сказала она.

Мистер Морчек слушал, как стучит его сердце. Он любил ее. Безумно, страстно! Но этот идиот Оуэн-Кларк прав. Ей надо пройти осмотр. Мира, казалось, прочла его мысли. Овладела собой.

— Я одного хочу: чтобы ты был счастлив, милый, — проговорила она. — Наверное, я нездорова… Но ты ведь меня вылечишь? Ты возьмешь меня обратно? Пусть во мне ничего не меняют. Нет! Нет!

Она уронила на руки белокурую головку и заплакала. Беззвучно, чтобы не раздражать его.

— Ну что ты, это же всего лишь осмотр, — успокаивал ее Морчек, еле сдерживая слезы. Он знал так же хорошо, как знала сама Мира: она нездорова.

Какая несправедливость, думал он. Холодная рассудочность спасает примитивных женщин от подобных недугов. А новая женщина с ее хрупким строением и тонкой чувствительностью, оказывается, так уязвима. Чудовищная несправедливость! Ведь именно в ней заложены все лучшие, самые ценные женские качества. Все, кроме жизнестойкости.

Мира вновь оживилась. Пересилив себя, поднялась на ноги. Она была прекрасна: болезнь покрыла ее щеки нежным румянцем, волосы золотило утреннее солнце.

— Милый, — промолвила она, — позволь мне остаться еще ненадолго. Может, все само собой пройдет.