– Не трогай! – крикнула Катя. – Это трихоцериус пасаканский! Ты даже не понимаешь, что это такое: кактус, молодой, горшечный экземпляр. Смотреть можешь, а руками не трогай, а то опять что-нибудь сломаешь.

– Опять? – Женя поднял брови. – А ведь я на дворе ничего не ломал.

– А зачем ты вообще к нам попал? – недружелюбно спросила Катя.

– Мы вчера переехали в соседний дом, – глаза чужого мальчика при этом стали какими-то донельзя равнодушными, – из окна увидал ваш сад. Захотелось посмотреть поближе, вот и все. На веточке сидела гусеница, я потянул веточку, чтобы снять ее, а вы…

– Гу-се-ни-ца? – зловеще и с расстановкой переспросила Катя, но на этот раз зловещий тон ее относился к брату. – Ну, Александр, всё!.. Это уже пятая прохлопанная гусеница на твоей совести! Выберем другого главного охранителя, а тебя переведем в рядовые поливальщики, вот!

Татьяна Ивановна невольно улыбнулась. Уж очень решительно и жестко этот юный главный садовод с косичками понижал в должности ответственных работников.

– Эта гусеница, наверно, только что появилась, – пошел на выручку смущенному Алику чужой мальчик. – Мы с папой, бывало, каждый день и лимон, и пальму, и камелии осматривали, а вдруг ни с того ни с сего – паутинный клещик, или трипс… знаете, пузыреножка? Сейчас анабазин-сульфатом или мыльно-керосиновой эмульсией опрыскиваем…

– Ох, так ты тоже, значит?… – По просветленному выражению Катиного лица стало понятно, что она хотела сказать: «Ты тоже, значит, свой брат – садовод, а раз так – совсем другой разговор». – И у тебя даже камелии есть? А у нас нету…

– Сейчас у нас тоже нет цветов, – сказал Женя и отвернулся к окну.

– А где же они?

– Остались на прежней квартире.

Катя даже сначала как будто не поняла, а потом произнесла со всем презрением, на какое была способна: