Я отъехал от тротуара. При попытке перейти на вторую передачу, машина конвульсивно задергалась и вновь заглохла. Скрип тормозов позади предупредил меня, что подобное поведение на дороге не приветствуется. Я лихорадочно завел мотор и двинулся вперед.

Через некоторое время я обнаружил, что вполне справляюсь с управлением. Секрет состоял в том, чтобы держать педаль газа постоянно прижатой к полу, а работать только сцеплением и рукояткой коробки передач. Скорость передвижения при таком способе управления зависит от множества факторов. Например, насколько удалось разогнаться, не переключая передачу, а также в какую сторону наклонена улица. В общем, все было бы «бесэдэр», если бы не звуки, которые издавал мой автомобиль при движении.

Это громыхание не имело ничего общего с примитивным гулом взлетающего самолета. Шум грузового поезда в туннеле проигрывал моему с разрывом в десять очков. Грохот породы, ссыпаемой в отвал из карьерного самосвала, скромно отошел в сторонку покурить, чтобы не позориться при сравнении.

Это не был простой однообразный шум. Кроме необыкновенной интенсивности, он обладал огромным количеством тонов и оттенков. Было в нем что-то от дрели с тупым сверлом, безуспешно грызущей стену из двадцатилетнего бетона. Брачный крик тиранозавра сменялся скрежетом бетономешалки; гудел гигантский миксер, смешивая очередную порцию коктейля на вечеринке у пьяных бегемотов. Десяток паровозов перекликались на всевозможные лады, безуспешно стараясь заглушить противотуманную корабельную сирену, которая подавала голос с настойчивостью, достойной лучшего применения.

Сравнения с ревом урагана, извержением вулкана и грохотом водопада я не привожу лишь по причине их шаблонности. Но все эти звуки, конечно, также имели место.

Когда в окружающей меня адской какофонии послышался рык львов, терзающих христиан на арене Колизея, я сдался. Остановившись у тротуара, я выключил мотор, достал сигареты и несколько минут курил, вновь привыкая к тишине.