Поскольку внешних сношений с иностранными государствами, где могли бы проживать последние Романовы, не было еще установлено, решили пока начать с клуба. Вынесли и поскидывали в канаву все книги расположенной в клубе библиотеки. Были там и труды основоположников марксизма-энгельсизма, были и тома диккенсизма, фениморизма-куперизма, толстизма, чеховизма, гоголизма, и прочая ересь. Порезали на лоскуты холщовый киноэкран, наделали из него портянок и пыжей для патронов.

У итальянца, которого прежде сами научили играть на баяне (чтобы в клубе были танцы), баян отобрали. А самого побили, за то, что католик. Но не сильно: все же не без креста.

Нашли старого попа-расстригу, объявили его обмирщение недействительным, достали из сундука рясу, облачили, на руках принесли освящать клуб. Нашлись у споровцев и кадило, и молитвенники, и иконы на приличный иконостас. Освятили, провели службу, наставили свечей и отметили свое воцерковление.

Все были радостные, братались и сестрились, даже итальянца простили, напоили самогоном и крестили в истинную православную веру, окунув в озеро, которое теперь стало купелью.

Но скоро православно-монархический угар у споровцев прошел, им захотелось спуститься с идеологических небес на землю экономики, и тут как раз вылезли недобитые кулацкие отродья: Орест Соснищев, Колька Чубатов, Терентий Байдаркин, да их подпевалы. Они назывались подпевалами, потому что кулаки, когда пьяные, любили петь народную песню “Ой, Дуня!”, а подпевалы с ними задарма пили и подпевали, кто басом, кто тенором, а кто фальцетом.

Стали народу объяснять, что он, народ, живет плохо, потому что все общее. А если все будет частное, у каждого свое, то каждый будет о нем заботиться, и в целом народ будет жить гораздо лучше. Это казалось весьма логичным, но народ не сразу пошел ломать замки амбаров. Потому что вроде и так неплохо жилось, милостью Господней: и утки хватало, и рыба не переводилась.