Так за пару часов мы набили полную лодку птицы и вернулись к берегу.

Я невесело размышлял о том, сколько жизней моей душе придется воплощаться в теле белорусской лысухи и быть подстреленной кровожадными охотниками, чтобы искупить карму сегодняшнего вечера. Мои товарищи, напротив, были веселы и возбуждены.

О, блаженное неведение, незнание индийской философии, нечтение Шопенгауэра и неверие в метемпсихоз! Иногда я завидую обыкновенным людям, которые грешат радостно, как умственно отсталые дети, не умеющие в своем уме связать проступок и наказание. Они весело писают в чан с компотом и смеются, а потом горько рыдают, когда работники воспитательного учреждения избивают их за это. Им невдомек, что бьют не просто так, а именно что “за это”. Теперь они страдают и сетуют на жестокость мира. Зато когда они писали в компот или душили кота колготками, им было очень весело. Тень кары не нависала над ними. Им не понять, что такое кара, а тем более — карма.

Я тоже грешу, но печально, в мрачном предвкушении грядущей расплаты.

Накрыли поляну. Причем в буквальном смысле, расстелив клеенчатую скатерть на примятой траве. Наскоро выпили водки и закусили колбасой. И снова засобирались: не пропустить вечерний лет!

Я отказался, и охотники отправились к лодке без меня. Просил их оставить мне одно ружье, на всякий случай, но они, подумав, отказали: мало ли будет проверка, а у меня лицензии нет. Все ружья и патроны забрали в лодку. Скоро плоскодонка скрылась в плавнях, и только настойчивый рокот мотора долго не покидал эфир.

Я лежал на теплой траве рядом с импровизированным дастарханом и смотрел в небо. Вечерело. Как говорится, смеркалось. Я не заметил, как задремал.

Проснулся от ощущения близкого присутствия незнакомого мне человека. Небо было темным, показались первые звездочки. Мотор лодки то жужжал вдалеке, то стихал, и тогда раздавались приглушенные плавнями выстрелы. Человек стоял надо мной и держал в руке весло.