Лишь рассвело, впрягли лошадей и погнали что есть мочи. В своем селе явились сразу в церковь, к батюшке.

                       — Да, — сказал священник, выслушав мужиков, — слыхивал я, будто есть там, иде вы указали, жальник

                       На другой же день с утра пораньше собрались мужики местные, инструмент какой-никакой в возы побросали и отправились на место, Митрием указанное. За день сладили малую часовенку возле того места. Закидали земляной провал землицей, курган невысокий насыпав, травой уложили. Иконку повесил батюшка, кадилом помахал да заупокойную молитву прочёл, чтобы обрели покой несчастные.

                       Назад уж на закате дня двинулись, положив себе непременно служить в часовенке молебны в Семик — седьмой четверг после Пасхи.

                       Митрий, все ещё не пришедший в себя после пережитой ночи, молча правил лошадью, хмуря густые брови. «Вот и Кузьме есть теперь божедомка

                       Но шепот услышал позади себя, на шелест сухой листвы похожий:

                       — Спасибо тебе, братка. Храни тебя Господь! Ты только не оглядывайся...

Упырь...

Случилося то весною, в травне, когда бурсаков Одесской бурсы отпустили по домивкам на лето.

                 Левко собрал быстренько свою котомку и отправился на Привоз, где договорился с чумаками, что собирались ехать в Бахмут за солью, что возьмут его с собою в обоз.

                 Когда в знойном мареве степи показалась украина Дикого поля, всколыхнувшаяся серебристо-голубыми метелками ковылей, Левко спрыгнул с телеги, поклонился в пояс чумакам и зашагал прямо по ковылям к речке Нижняя Крынка, на берегу которой раскинулся его родной курень. До речки было еще верст сто, но что это расстояние для молодых ног, устремившихся к родному порогу!