– И что везешь?..
Спекулянтка, собака.
– Что? А ты не знашь?.. С час назад объявили по радио: старух порченых меняют на телевизоры.
– Шутишь.
– Какие шутки?
Она под пиджак глянула, моя там: «Мы-мы». И эта – готовая, тоже: «Мы-мы».
Говорю:
– Что ты топчешься, собака? Дуй бегом, Ванька тебя заждался с коляской.
Разворачивается, как даст ходу назад.
– Эй, подмогни хоть маленько!
И де? Ее не видно уже. Твою мать-то... Иду кое-как, кувыркаюсь. Вот он, мосток! Где Петька Шерстков руку сломал. Девок пугал. Девки сзади шли, он забрался под мосток. Подходят они, он: «У-у-у!..» Дурак-то, твою мать. У их сумка с солью пуда на два – ух вниз, по башке ему. Он в овраг и боком об корень березовый – два ребра погнул... И руку сломал... через месяц где-то.
Вот он, мосток-то, внизу. Чую, щас перевернемся. Ей-бо, перевернемся! И что делать? Объезда нету. И что я?! Куды? Кого-чего?! Бросить всё да развестись к чертовой матери.
Она: «Мы-мы», дескать, не бросай. Я, дескать, за тобой горшки носила, когда ногу потерял, дескать, поседела через тебя... Ну, что и дети на ей были, и я взвалился... Говорю:
– Что было, то прошло. Прощай... на всякий случай.
Костылем уперся – тормозю. Как съехали?! Не пойму. Мосток перешли. Теперь вверх! А куды я с одной ногой?! Что я?! Кого-чего?! Не подняться мне!
Выперся как-то. Ноги не держат. Тащусь дальше. Слышу – хрусть. Чтой-то?.. Костыль треснул. Твою мать! Ложись, помирай... И тут коляска как задергается. «Всё, – думаю, – агония у ей началась». Заплакал, ей-бо! Чего же? Сорок лет прожили. За сорок! За сорок. Поворачиваюсь попрощаться, пока не остыла, – она смеется лежит. Я в глине весь, как в говне.