— Не болтай чепуху, — сквозь зубы процедил инженер. — «Жестоко»… Что за идиотизм! Какой ты сын?! Ты подлец. И не смей больше никогда подходить ко мне…

— Папа! Ну прости же меня! — искательно протянув вперед руки и театрально закатывая глаза, торопливо говорил Алик. — Да, это верно. Признаю. Я допустил непростительный компромисс со своей совестью. Перед лицом этих… этого… — он хотел сказать «этих лошадей», потом «этого ипподрома», но не решился. — Я торжественно обещаю, нет, клянусь, слышишь, клянусь, что это никогда, никогда больше не повторится…

У Алика был вид кающегося грешника. Большие зеленые глаза грустно и доверчиво смотрели на отца. Так изголодавшаяся собака смотрит на человека с куском хлеба в руке.

— Отойди с дороги! — хрипло сказал Архипасов-старший, решительной рукой отстраняя Алика. Он так ни разу и не посмотрел в глаза сыну. — Не повторится… Вот балбес…

— Папа, ведь я брал пример с тебя! — в последней отчаянной попытке разжалобить это чугунное сердце вскричал Алик. — Ты играл, и я тоже играл!

— Да, но я никогда не вел себя, как ты. Хватит, я и так слишком долго терпел твои выходки!

Алик проводил сожалеющим взглядом спину инженера Архипасова, отрекшегося от него и от исполнения своих отцовских обязанностей. Неопределенно пожал плечами и, насвистывая, направился к выходу.

В уютном скверике у ипподрома он удобно уселся на скамью, тонкими, нервными пальцами достал из пачки сигарету, закурил, вдохнув полной грудью табачный дым, и предался раздумьям. Он покуривал, жмурился солнышку — со стороны ни дать ни взять довольный всем, преуспевающий молодой человек.

На его скамью сели два парня и девушка и оживленно продолжали свой спор. Очевидно, они были студентами медицинского института, потому что то и дело употребляли разные латинские слова. Оба парня обращались к хорошенькой девушке как к третейскому судье.