– Беги, – коротко ответил Петрович. – Сейчас второе дыхание придет.

– Не придет, – сказал Иваныч. – Сейчас упаду и умру.

– Упадешь – умрешь, – согласился Вовчиков папаша.

Позади с железякой наперевес топотал Артюхин.

Они свернули за угол, влетели через подворотню во двор и замерли, прижавшись к стене. В наступившей тишине часто и шумно дышал толстяк.

– Иваныч, – сказал парторг, – кончай дышать.

Иваныч знаками показал, что не может.

В подворотне, приближаясь, раздался характерный металлический стук, потом, уже совсем вблизи, стих.

– Эй, – произнес голос Артюхина. – Приговоренные, вы где?

Джон О’Богги, холеный и уверенный в себе мужчина лучших лет, посидев для конспирации на детской площадке, встал и проходными дворами отправился домой, но у первого же угла остолбенел. За углом, отражаясь в окнах первого этажа, стояли, прижавшись к стене, трое в пиджаках и с напряженными лицами.

Джон быстро оглянулся – и похолодел: сзади в подворотню медленно входил детина со стояком наперевес.

Джон был профессионал – и понял все. Спружинившись, он метнулся в боковой проходной двор, оттуда – в дверь черного хода и в полной тьме, царившей в подъезде, бесшумно бросился вверх по лестнице.

Через секунду оттуда донесся грохот, сдавленный крик агента и грязный английский мат.

Джон О’Богги сидел с искаженным от боли лицом, держась за разбитую ногу вывихнутой рукой: в лестнице, по которой он бежал, не оказалось двух ступенек.

Джон дополз до третьего этажа и затаился. Было тихо. «Оторвался», – понял О’Богги и на всякий случай проверил в кармане баллончик с нервно-паралитическим газом.

Через минуту внизу раздался дикий крик и звон стекла. О’Богги осторожно выглянул в пыльное окошко: тот, что со стояком, гнал по улице тех, что стояли в подворотне.

– Боже, ну и нравы у них в КГБ! – прошептал Джон.