И еще что-то кричал.
— Да вы успокойтесь, батюшка, — сказал ему вежливо Тимофей. — Мы самоуправства не поощряем. Оставьте документики, мы в этом деле разберемся.
И когда обозленный поп ушел, обратился к Кочеткову:
— Ну, что ты скажешь, Иван? Это что еще за подпольная организация появилась такая вредная?
— Не знаю, дружище, но если она Агафье медку, попу деготьку — значит, для пролетариата не очень вредная.
— Председатель у них есть, секретарь… Заседания…
Вот так штука. Я здесь Советская власть, и меня на заседания не зовут и в президиум не сажают. Дожил!
Кочетков рассмеялся и ничего не ответил Тимофею.
Так страшней
А рассмеялся Иван Кочетков потому, что вспомнил, как недавно, сам того не ведая, наверное, побывал на заседании этой таинственной партии.
Как-то раз сидели они с Машей на завалинке вечерком, и было им грустно.
— Скушно мне с тобой, Иванушка, — говорила Маша тихим голосом. Повидавши нового, не могу я жить по-старому. Своего теленочка поить. Своего поросеночка кормить. Свою полоску хлебца жать… Тесно мне, душно мне в такой жизни.
— Уж куда тесней, — вздыхал Кочетков.
— Отпусти ты меня в совхоз, Иванушка, на большие дела.
— Повремени, Маша, — отвечал Кочетков, — начнутся и у нас большие дела.
— Да откуда ты знаешь, что они начнутся?
— Партия об этом говорит нам, Маша.
И вот когда сказал он о партии, тут из зарослей лопухов появился вдруг лобастый мальчишка и сказал:
— Дядя Иван, расскажите вы нам, мальчишкам, про партию, очень этим делом ребята интересуются. Откуда она взялась?
Встрепенулся Иван, слетела с него грусть. Поглядел он в глаза ребят, широко раскрытые, и потеплело у него на сердце.
И рассказал он про партию так, что и Маша заслушалась. Рассказал он о том, как из маленькой-маленькой кучки, в которой было всего несколько рабочих, образовалась вокруг молодого Ленина партийная организация первых коммунистов.