Партсобрание с нарастающим интересом следило за ходом повествования. Все-таки интереснее, чем про уголь, запасенный для котельных на зиму. Или про научные работы, к которым еще никто и не приступал. Чувствовалось, что и вопросы появились, но Сергей бодрым голосом, все более воодушевляясь, продолжил свой рассказ.
— И вот, представьте, идет комсомольское собрание, все честь по чести, народ выступает, клеймит позором карточные игры в целом и преферанс, в частности. Но, вместе с тем, все говорят, какие мы отличные парни и прилежные студенты, во время платим комсомольские и профсоюзные взносы, не уклоняемся от работы в подшефном колхозе, не опаздываем на лекции и никогда их не прогуливаем, и так далее. Мы сидим и начинаем понимать, что все идет хорошо, и что скоро нас с миром отпустят, дав, максимум, по крошечному выговору, а, может быть, и того не дадут. И чувствуем даже, что у нас сзади начинают прорезаться маленькие такие ангельские крылышки, уж такие мы чудесные парни. И тут в аудиторию, где идет собрание, врывается еще один наш сокурсник по фамилии, никогда не забуду, Алексанян. И вот этот самый Алексанян с ходу, не разобравшись в ситуации, вытаскивает из кармана наши старые пули, и, потрясая ими, как Чемберлен договором с Гитлером, гордо идет к президиуму комсомольского собрания. При этом, нахально глядя прямо на членов комсомольского бюро, кричит, что только идиоты могут считать, что эти записи, которые у него в руках, — денежные.