Она вновь пристально посмотрела на него:

– Ну, как в ваших фильмах. Эти злодеи все проделали тихо. Они задушили сторожа и повесили его в погребе, среди окороков! Они утащили все, но только не окорока. Должно быть, это были вегетарианцы, – сказала она, усмехнувшись, чтобы показать, что она тоже могла сострить.

Гордон, согласно кивая головой, стал потихоньку пятиться. Она была неглупа и поняла. Пробормотав "До скорого!", она закрыла задвижку двери своей комнатушки.

Гордон вновь подавил желание вернуться в квартиру и побежал к вокзалу. Вокзал находился в ста метрах, на маленькой площади, которую он так любил, потому что она хранила старое очарование опереточной декорации 1890 года. Посмотрев на вокзальные часы, он увидел, что у него еще было время, по крайней мере для того, чтобы забежать в бистро. Он ворвался туда, как вихрь, заказал небольшую порцию кальвадоса и проглотил ее залпом, предварительно положив на прилавок пятифранковую бумажку. Поезд только что подошел к перрону. Он не стал ждать сдачи и побежал к своему вагону.

Он замедлил бег, вспомнив о Дженни, о ее странном, неприятном поведении.

Поезд уже отправлялся.

Господин Поль, хозяин бистро, худой и педантичный овернец, привычным движением руки смахнул монеты в чашку для чаевых.

Прежде чем вновь погрузиться в чтение "Тьерсе", он два раза прополоскал стакан Гордона, чего никогда не делал ни после арабов, ни после португальцев.

Гордон был чернокожим.

Мадам Бертран томилась от скуки в своей комнатушке в ожидании начала телепрограмм. Еще не было и десяти часов, и ей надо было ждать еще два с половиной часа.

Сидя у окна, она стала перелистывать газету "Орор", пока не нашла страницу, на которой печатались сообщения об убийствах, кражах и других происшествиях, и решила, что надо надеть очки. Продолжая читать очень вдумчиво, она по временам смотрела на двор, чтобы окликнуть кого-нибудь из жильцов, более словоохотливых, чем Гордон.