— Так ить… брился я намеднись…

— Эко угораздило идиота! Ты, дурило, я слышал, третьего дня с колокольни сиганул на площадь, чаво жить перехотелось? Если…

"Оступился я, барин… Голубей гонял…"- шептал кузнец и тайком от Петровича горстями запихивал в рот отборную волчью ягоду.

— … если б не баба Фрося, — продолжал философствовать Петрович — разбилси б, окаянный! Твоё счастье - померла с голоду старуха-то, да хозяйство её с молотка пошло… А хозяйства боров один, Василёк, да и тот параличный. Да и где щас борова-то здорового возьмешь, передохли давно…

Петрович тяжело задумался. Кузнец тем временем зажал руками нос и рот, и отчаянно пытался задохнуться…

— О чём это я толкую… — встрепенулся барин. — Эх, маразм замучил, туды яво в качель… Чё я сказать хотел?

Петрович со всего размаху грохнул по своей многострадальной голове здоровенной каменюкой.

— А!!! Ё-моё! И пошло бабино хозяйство с молотка, и не дошло даже до базару, как тут ты прямиком на борова-то и угадал сверху! Вот потеха… Бухы-ххэ-эгхэбве-хэ…

Этот дикий спазм означал, видимо, что катающемуся по земле с пеной у рта и со сведёнными судорогой конечностями Петровичу было очень смешно. Всё более синеющий Акафест спокойно наблюдал за веселящимся барином. Меж тем темнело не на шутку…

—5—

Вдоволь навеселившись, Петрович принял горизонтальное положение. На лоб ему села здоровенная зеленая муха, и Петрович машинально при хлопнул ее пятерней, эмпирическим путем определив при этом, что в пятерне по-прежнему находится каменюка. Крякнув от натуги, он раздраженно запустил её подальше, попав при этом по затылку Акафесту, который, сосредоточенно сопя, пытался удавиться собственным воротником, уже достигнув на этом скользком поприще определённых успехов. Последний, тихо хрюкнув от удовольствия, плашмя грохнулся прямо на топор.