"Может, оно и лучше так", — сомневаясь, подумал Петрович. "С тех пор, как спьяну загнал жену и детей на речку купаться, никакого сладу с сердешным нет. Неделю на их могиле выл, как собака, а потом уж и совсем умом повредился. Два дня застрелиться хотел, все, вишь, в сердце метил — дык все патроны дома перевёл и троих дворовых девок в расход пустил — те, дуры, посмотреть захотели… Хотя бы не на пивался, как скотина, перед каждым самогубством, а то всей усадьбе жизни нет, как Акафест стреляться идет… Патроны вышли — давай с крыши на вилы сигать; так мало того, что все вилы в усадьбе перевёл, такую яму под конюшней выбил, подлец, что плотник Антип, спьяну забравшись в неё, три дня как вылезти не может — так лестницей, видать, по кумполу долбануло, которую сердобольные мужички ему сбросили…"

Горестные размышления прервала вылезшая из речки жаба. Петрович резво подхватился, вытащил из черепа Акафеста топор и приготовился рубиться не на жизнь, а на смерть — жабы в Гнилушке, с той поры, как поселился на ее берегу этот чертов иноземец Кюри, водились ядрёные. Но эта была вроде бы не голодна — окинув налитыми кровью глазами напряженного помещика, она зевнула, показав громадные жёлтые клыки, и, почесав громадной клешнею чешуйчатое брюхо, неторопливой рысцой подалась в сторону Злопукино. "Самогон тибрить пошла, — догадался Петрович. — И чего этот проклятый хранцуз в нашу речку-то спускает? Ить никакой жизни нет: Фекле на той неделе пескарь ногу отгрыз у самого крыльца; вчерась рака с чердака полдня стянуть не могли так ему, нечестивцу, Федорин вчерашний суп понравился — там и подох, сердешный. Жалко животину, да и, обратно, вонять будет. Надо бы сызнова облаву организовать, да не так, как прошлую, что надрались всем селом, поймали карася на лугу и давай его штакетом молотить; карась то, знамо дело, ушёл, а народу под горячую руку полегло немало. Да и то: рази там с пьяных глаз разберешь, где карась, а где сосед? А хранцузу надо кровь пустить, а лучше, водой из речки напоить, чтоб у него, заразы, как у Панкратова Антона, третья нога промеж ног выросла! Правда, девки долдонят, будто и не нога это вовсе… Ох, грехи наши тяжкие…"